Владимир Агафонов

ТЕБЕ

часть 17

Меня разбудила залетевшая в форточку оса. Я открыл глаза. От бесконечно синего неба осколки снов ралетелись как от удара. Всю неделю шли дожди, порой переходящие в ливни. Но самолеты носят солнце на хвосте и, теперь в окружении солнечных зайчиков мы с Антоном и Леной пьем чай и слушаем '' Битлз''.
Рука не поднялась выбросить. — сказала хозяйка, отдавая репродукции икон Андрея Рублева. Ровные дорожки дощатого пола протянулись в пустоте квартиры с Востока на Запад, то есть от стены к окну, которое стало бы багровым как кровь или как ''Кагор'', имей стекла память. Или как ковер с чешуйками Золотой Рыбки на нем. Спасибо. — ответил я. Короткий отрезок, от подъезда до Орловской, длинною в три года с рюкзаком за плечами и шаром в руках. Тысяча, потом две до ''Шайбы'', пять — Шабанов и Чижовки. На кого похож? — спрашивает Антон, показывая рублевского Крестителя. Я отвечаю — Кузнец. Вечером звоню в дверь 11. Агафон? — удивилась Маша. Я протянул ей пакет сушек к чаю. Поживешь 2 дня у Кузнеца, потом 3 — у нас. — говорит Маша за чаем. Опять рис по-китайски, думаю я. Ночью Кузнец, в ярко-оранжевой рубашке, смотрится рядом со мной как херувим, летящий среди звезд. Назавтра я набираю знакомый номер. Абонент заблокирован для входящих звонков. — отвечает женский голос по-русски и по-английски. На Троицу Хоккей зажигает 2 свечи, и мы пьем папину водку под православное пение. А потом Петро-Павлоский собор поражает нас зеленью аира и березы. 27 июня я сделал то, что обычно делают разведчики, отправляясь туда, откуда можно не вернуться. Я выложил все из карманов и переоделся. Позвонил Хотяшову. Ты представляешь, что ты меня напрягаешь? — сказал он. Хорошо. — ответил я. — Встретимся на вокзале. Когда я появился на перроне, поезд уже тронулся. И мы смогли только прижать кулаки с разных сторон стекла на прощание. Витя поехал на юг, а я, как всегда, на север. В электричке раскрыл Павича и попросил соседа предупредить, когда будет нужная мне остановка. Под стук колес, одна за другой, раскладывались карты Таро. Твоя. — заметил мой попутчик, когда я дошел до Папессы. Я поднял голову и увидел белую деревянную церковь на холме медленно, как пароход проплывающую по стеклу справа налево. Получилось, что я как матрос Железняк, который шел на Одессу, а вышел к Херсону, отправился на север, а попал на концерт с юга. Цветы сидели на траве в синей палатке. Хоккей вручил мне белую сорочку до пят, со словами - В Йемене все так ходят. Это был сельский клуб из красного кирпича. Семь Соломоновых Цветов вместе с Колумбовыми Бусами пришли из Канады. Мы посадили их на Вознесение и они взошли к Троице. Я голый в нелепом женском халатике застегнутом на единственную пуговку, стою посреди зала. Руки в свежей маслянной краске. Ты, что художник? — спрашивают они с недоверием. Да. — просто отвечаю я. Эти жутко алые, словно нарисованные губы и кожа, будто приклеенная к черепу клеем ''Момент''. Я бегу, выкрикивая на ходу все женские имена, которые знаю. Черный пес споткнулся и покатился по зеленой траве. Любовь как бомж. Когда я спустился со сцены, они подошли ко мне. Оля, Оксана, Алена. У меня 13 День Рождение. — сказала Алена. Вообще-то, у нее День Рождение в Январе. — добавила Оля. Вот, как. — подумал я, и мы перешли железную дорогу. Они купили водку, а я сорвал яблок на закуску. 28 июля ровно в 9 часов на станции метро ''Восток'' на меня составил протокол майор Козлов. Извини, служба. — сказал он мне. Ладно, майор, иди. — ответил я. На этот раз камера была 12, В ней 9 человек. Я провел с ними 12 суток. Когда вышел, сияло солнце. В саду под яблонями меня встречали Лена и Хоккей. В руках у них были кефир и печенье.

Справка выданная В. Агафонову в приёмнике-распределителе.